творчество

Сергей Есенин.
Свищет ветер, серебряный ветер,
В шелковом шелесте снежного шума.
В первый раз я в себе заметил —
Так я еще никогда не думал.

Пусть на окошках гнилая сырость,
Я не жалею, и я не печален.
Мне все равно эта жизнь полюбилась,
Так полюбилась, как будто вначале.

Взглянет ли женщина с тихой улыбкой —
Я уж взволнован. Какие плечи!
Тройка ль проскачет дорогой зыбкой —
Я уже в ней и скачу далече.

О, мое счастье и все удачи!
Счастье людское землей любимо.
Тот, кто хоть раз на земле заплачет,—
Значит, удача промчалась мимо.

Жить нужно легче, жить нужно проще,
Все принимая, что есть на свете.
Вот почему, обалдев, над рощей
Свищет ветер, серебряный ветер.

1925
3.10.2015
30.09.2015
Нина Александрова

Собирательница костей

в воздухе городском
легче дыханья нет
из золотых костей
птичий сложи скелет

и выдыхай в июнь
птичьего сердца стук
мох тополиный пух
завтра лететь на юг

стеклышко и песок
фантики и цветы
птица в твоих руках
значит назавтра ты

станешь сухой землей
косточкой в кулаке
воздухом и травой
станешь сама собой

***
степные боги вышли нам навстречу
прядать ушами и звенеть рогами

дуть в страшные узорчатые флейты,
в обглоданные костяные флейты
изогнутые человечьи пальцы

меня качают в сморщенных ладонях
ступают изумрудными ногами
и воют на тяжелую луну

дыши и падай в ледяное небо
в алмазное светлеющее небо
огромное зияющее небо

оно нас растворяет без остатка
и изумленно смотрит сверху вниз

***
можно было прожить
можно смело прожить
если смела прожить
то сумей и посметь
не поверить – ни в смерть
ни в спасенье ни в тлен
просто встать – и пойти
в нескончаемый день
в негасимый закат
в беспредельный восход
непременно отчаянно –
только вперед

 

29.09.2015

Из книги Маруси Светловой «Одна надежда на любовь»

Про светление…

 – Просветление не получилось, – подумал он уже привычно и книгу отложил раздраженно, громко ее захлопнув. И звук этот громкий, резкий, вместо ожидаемой, желаемой внутренней тишины, озарения, света, вызвал в нем еще большее раздражение.

Просветление не получилось…

– А все мать, раздраженно подумал он. – Все это ее: «Ты кушать хочешь?.. Ты чай с вареньем будешь?..» Лезет под руку, когда не надо, со своей заботой: «Ты совсем бледный стал… Чтение это тебя до добра не доведет…»

Чего бы она понимала! Суется, куда не надо. А сама – чего доброго посоветовать может?! Только мешает ему мечту воплотить.

А просветление – это и была его мечта. Стать просветленным – этого он хотел больше всего, только об этом и думал, к этому стремился.

Еще будучи подростком, прочел он книгу о всяких духовных учениях, о Гуру, Учителях – просветленных, достигших высшего состояния сознания, которые жили в гармонии, в любви, в святости, в связи с Богом. Еще тогда и увидел он в этом весь смысл своей жизни – стать таким. Стать лучшим, стать высшим. И шел к своей мечте целеустремленно, целенаправленно.

Сначала были книги. Много книг, в которых описывался путь к просветлению, практики, которые помогают таким стать. На смену одной книге приходила другая. Из каждой черпал он какую-то мысль, фразу, и казалось ему иногда: еще чуть-чуть, и все они, соединяясь в одно целое, наполнят его сознание каким-то высшим знанием, и он преобразуется в мгновение, став тем, кем хотел… Если бы не мать…

Каждый раз, когда он, как ему казалось, был в одном шаге от просветления – появлялась она с каким-то своим вопросом, предложением, просьбой: то чаю попить, то шкаф передвинуть, то просто – поговорить. И главное – от нее никуда было не скрыться. И в его комнате она его находила, и во дворе, где он сидел на скамейке с книгой, и на даче, когда лежал он с книгой в траве за кустами смородины, или даже когда залезал он на дерево – тут как тут слышался ее призывный голос: «Сынок, Павлуша, иди чего скажу…» И он, чертыхаясь, все еще пытался какое-то время удержаться в этом состоянии внутренней тишины, благости, которую так ценил. Но где уж тут быть благости, когда мать его доставала…

 

 

Он был четвертым ее сыном, самым младшим, и потому чувствовал он ее внимание, заботу больше всех. Старшие братья – Илья, которому исполнилось сорок, Сергей, которому было тридцать семь, тридцатилетний Михаил – давно уже жили своей жизнью в своих семьях, воспитывали своих детей. А он – все еще воспитывался матерью, и как же надоели ему ее воспитание, забота ее, ее постоянное: «Ты устал… Ты такой бледный… Ты все читаешь, глаза себе портишь…» Или, что еще хуже: «Сходи, пожалуйста, за хлебом…», – а он в это мгновение такую интересную главу читал. Или: «Помоги мне уборку сделать…», – а он уже почти что-то такое важное понял…

И каждый раз – просветление не получалось…

И он продолжал читать. Продолжал накапливать, казалось ему, нужные знания. Но сколько ни копились они, переполняя голову так, что иногда заснуть не мог, перегруженый мыслями, словами, фразами – просветление не происходило, не случалось. Не получалось…

Тогда он перешел от теории к делу. И занялся сначала йогой, потом рейки и дальше – перепробовал почти все, чем может заниматься продвинутый, ищущий, стремящийся к высокой осознанности и просветлению человек. И, идя домой после очередной «практики», семинара, тренинга, наполненный энергией, вдохновленный, ощущая этот внутренний приятный, трепетный подъем, который, казалось ему, поднимал его над другими, обычными людьми, которые ни о каком просветлении не мечтали, да и слова такого в большинстве своем не знали – думал он, надеялся, что практики эти, энергии, которые он в себе открывал, будут поднимать его все выше и выше, туда, к небесам, к высшему свету, высшим вибрациям, к любви, к просветлению. Но недолго длился его подъем, недолгими были надежды.

Опять вмешивалась мать с ее хлопотами – то на дачу ее перевезти, то крышки для банок надо срочно купить: вишь, варенье она варит, а крышки кончились. И простые ее, приземленные какие-то просьбы, казалось, его тоже опускали на землю с небесных его высот. И он, уступая ее просьбам, принося банки или неся в ремонт соковыжималку, злился, раздражался, чувствуя, как теряет он всю свою высоту, как все практики его идут, что называется коту под хвост.

И стало уже почти привычным это раздражение на нее: и как ему тут высшее состояние достичь, когда его постоянно на всякие глупости отвлекают.

И просветление не получалось…

 

 

Просветление не получалось, но он, с присущим ему с детства упрямством, даже с какой-то нервной озабоченностью, все пытался и пытался найти пути к нему. И в церковь для того пошел: может, там найдет он это состояние – высшего блаженства, благодати, внутреннего света. И когда он руку батюшке целовал – ждал, что в момент покаяния этого, смирения догонит его, накроет его это чувство – нужное, ожидаемое. И когда, исповедуя его, батюшка накрывал его голову, казалось ему, ощутит он святое присутствие, святой дух войдет в него… Но – ни духа святого, ни присутствия, ни просветления – ничего такого он не чувствовал.

Тогда он отправился в путешествия. И путешествовал, другого слова не подберешь, по святым местам, храмам, приходам, где все так же, уже почти привычно, надеялся, что вот – случится это, что-то такое в нем святое место откроет, что соединится его душа с Высшими Силами, с Богом, и ощутит он их присутствие ярко, так, что действительно просветит его их свет. Но – уезжал он из очередного святого места, паломничества почти таким же, каким в него и приезжал, может, чуть более благостным, а чаще – все больше уставшим от того, что желаемое, важное, нужное с ним не случалось. Просветление не происходило…

И он поехал в Индию, к известному Учителю в ашрам, и пока устраивался он в большой, со многими кроватями комнате с чужими, говорившими на разных языках людьми – все жило в нем это ожидание: вот здесь, скоро он и переживет это состояние, о котором только мечтал.

Здесь, в святом этом месте, рядом с Учителем, Гуру, высшим существом, чья поступь, голос, улыбка уже несли его энергию, свет и любовь – это и случится.

Но сколько ни силился он уйти в себя, найти там тишину – лезли в его голову разные мысли: вот уехал он – и некому будет мать на дачу отвезти, а она так просила. Но не мог же он эту поездку отодвинуть, мало ли чего ей хочется.

И поневоле вспомнился ему ее взгляд печальный и слова тихие, и оттого какие-то проникновенные: «Едешь куда-то… Все куда-то стремишься… К чему – непонятно. Чего тебе все не хватает?.. Чего ты все ищешь, Павлуша?..»

И все попытки его уйти в медитацию – не привели ни к чему. Как тут уйдешь в тишину, в отсутствие ума, когда мать и тут его доставала.

Просветление не получилось.

И потом, путешествуя по Индии, переезжая из одного ашрама в другой, испытывал он все то же. Знакомое чувство: где-то совсем рядом, близко были эти реальные просветленные Учителя, Гуру. И надежда, что близость их передаст ему их свет, их любовь, их энергию и высоту – не сбывалась.

И когда в последний день перед отъездом домой приехал он на встречу с одной святой женщиной, которая делилась с людьми своей любовью, обнимая их, передавая им в глаза из глаз своих струящийся свет, то почти уже и не надеялся на то, что передача эта произойдет.

Стоя в длинной очереди желающих получить это объятие, прикоснуться к этой святости, он просто с удивлением наблюдал за женщиной этой, которая, несмотря на то, что целый день просидела на ярком солнце, обнимая и с любовью смотря на сотни и сотни подходивших к ней людей, от старика-нищего в струпьях и болячках до младенцев – оставалась все такой же наполненной светом, с таким же полным любовью взглядом. И когда подошел он к этой женщине, чьи одежды от объятий с сотнями жаждущих ее прикосновения, благословения людей стали почти черными, и она посмотрела этим взглядом глубоко-глубоко ему в глаза, и обняла его – мягко и в то же время крепко, как сына, которого любила – что-то вдруг так защемило его сердце, что-то так защекотало в глазах, что-то такое сильное ощутил он в ее прикосновении, сильное и знакомое. И тут же вспомнилась мама: ее это было объятие, она его так обнимала, и все волнение его оттого, что вот, наконец, что-то такое он почувствовал – тут же пропало. И тут была мать. И тут помешала, как будто бы влезла сюда, в это мгновение, в Индию, со своей дачи…

И даже в самолете, возвращаясь обратно, он в который раз раздраженно думал: просветление не получилось. И опять – из-за матери.

Просветление не получилось…

 

…Он приехал на дачу вечером, когда солнце садилось и весь участок с его деревьями, кустами смородины, цветами, посаженными матерью, был залит теплым мягким светом. И еще издали, подходя к дому, он увидел маму – стояла она у плиты, у открытого окна террасы, помешивая варившееся в большом медном тазу варенье, клубничное варенье, почувствовал он запах.

И когда подошел он ближе, к самому окну, лицо ее, освещенное предзакатным светом, отблесками огня, казалось, даже мягким свечением клубничного варенья, осветилось еще ярче – когда увидела она его.

– Сынок, – произнесла она мягко и улыбнулась. И улыбка, казалось, осветила ее лицо еще, изнутри, отразилась в ее глазах.

– Павлуша, сынок, приехал, наконец… Я так тебя ждала…

И быстро, легкой походкой к нему на улицу вышла, глядя в его глаза, мягко по его голове рукой провела, и в движении этом столько было любви, принятия, как будто в объятии этом – вся ее любовь к нему была выражена.

И таким знакомым, только недавно пережитым было это ощущение – так его святая индийская женщина обнимала, таким, полным любви, взглядом в глаза ему смотрела, любовь ему передавая. И опять поразило его это сравнение, и так ново было это осознание, что любовь в его маме, простой женщине, была такой же явной, видимой, как в известной святой, Гуру. И он, все еще ощущая на своей голове след ее руки, как будто потоком света или тепла он был – впервые посмотрел на маму другими глазами.

Она всегда была рядом, она была частью его жизни, ее забота, любовь – беспокойство о нем было естественным ее проявлением. И как часто он видел в этом помеху, назойливость или опеку. Но, оказывается, это всегда была ее любовь. Так она относилась к нему, к другим своим детям. Она просто любила их.

Она любила их, как могла, выражала эту любовь, как умела. С любовью сваренное ею варенье – всегда было на столе. Ароматный чай всегда был заварен ею с любовью. И во взгляде – была любовь и забота… И по-другому вдруг понял он слова ее, ее вопросы: «Что-то ты бледный такой стал… Не заболел?..» В них была любовь. Доброта, забота и любовь.

– Мама, – подумал он каким-то волнением в груди, – хорошая моя мама… Любящая моя мама…

И, зайдя в дом, все еще испытывая это волнение, он присел на табурет на кухне, и, пока мама хлопотала у стола, как бы окинул взглядом всю мамину жизнь, какую знал.

Она была простой женщиной. Она просто жила. Ходила на работу, заботилась о близких. С каким-то спокойствием и добротой в глазах принимала все: и их детские шалости, и папино плохое настроение. Какие-то житейские неурядицы, проблемы тоже принимала как-то смиренно, спокойно, говоря: «Ну что ж, давайте думать, чего делать будем…» В ней жила простая житейская мудрость, принятие происходящего.

Он вспомнил, как после смерти папы она вот так же мягко, без страданий в голосе сказала: «Ну что ж, дальше будем жить без папы…» И жизнь продолжила – в заботе о них, детях, о доме… О многих других людях, которым она помогала – словом, делом, просто улыбкой. В маме было много доброты, умения поддержать, приободрить, – как будто бы только сейчас увидел он. Была она щедрой, теплой в общении с людьми, и ее уважали и любили, поэтому всегда она находила с людьми общий язык.

Он вспомнил вдруг, как успокаивала она их соседку, возмущенную тем, что не давали они, дети, ей спать полночи, устроив дома, по ее словам, «бедлам», пока родители были на даче. Как говорила ей мягко, по-доброму:

– Молодые они еще, глупые… Мы сами такие были… Вспомни – сами полночи не спали и другим мешали, сами, кроме себя, никого не замечали… Ты прости их, ты пойми – это от молодости их, ты же знаешь – это пройдет…

И удивило его тогда, что она, мама, защищает их, своих сыновей, перед другими, что понимает она, что шалости их, неурочное веселье – просто следствие их молодости, неуемной энергии, свободы быть собой. А им она сказала после разговора этого:

– Будьте благодарны, за то, что можете вы жизни радоваться, веселиться, жить без проблем. Только о людях больше думайте…

И воспоминание это как будто опять маму совсем другой ему показало, не такой, какой он привык ее видеть.

И накрыла его мысль – неожиданная, но правдивая.

Она – всегда была рядом, такая мудрая и понимающая, принимающая и любящая. Она уже была такой, каким он только мечтал быть. Она была той, кого он искал         на страницах своих духовных книг, в практиках, на семинарах, в ашрамах.

Она уже была такой – светлой, любящей. Она уже так жила.

Она просто была собой и просто жила, делясь своей любовью.

И потрясенный этой мыслью, сидел он молча, чай пил, на маму поглядывая, и спать ушел рано, сославшись на усталость. И заснул мгновенно, как будто утомленный своими открытиями…

 

 

Утро встретило его светом, который заливал всю маленькую комнату мансарды, в которой он спал. Он лежал с закрытыми глазами, сквозь которые пробивался свет, прислушиваясь к какому-то удивительно тихому своему состоянию, в котором не было мыслей, желаний, в котором он просто был – здесь и сейчас, где он был, и было хорошо ему просто быть здесь, в солнечном этом пространстве. И казалось, что он просто парит в этом свете, что нет под ним ни постели, ни пола, ни самого дома. Как будто растворился он в этом солнечном свете, став его частичкой. И только звук маминых шагов внизу как будто бы вернул его в реальность, в этот старый их дом, в его постель. В его вчерашние мысли о маме. И он сел, открыл глаза, зажмурившись от яркого этого света, и захотелось ему спуститься вниз, к маме, как будто бы еще раз хотел он увидеть в ней ту, которую увидел вчера. И она, как будто прочитав его мысли, позвала снизу:

– Павлуш, ты встал? Вставай, умывайся, завтракать будем…

И он быстро оделся, взял с комода полотенце, заботливо приготовленное мамой, спустился вниз, вышел к рукомойнику, висевшему на старой яблоне. И умывшись, присел на крыльцо, ощутив какое-то удивительное, тихое состояние, когда хотелось просто быть, просто смотреть, впуская в себя весь этот солнечный день.

И он действительно, как бы открываясь этому дню, впускал в себя жужжание пчелы над кустом гладиолусов, тихие шаги мамы на кухне, звук ставящейся на стол посуды, кружевную занавеску, колышимую утренним ветерком, теплые, нагретые солнцем доски крыльца, на котором он сидел, свет на листьях деревьев, который, казалось, пробегал на них, волнуемых ветром.

Он впускал в себя весь этот солнечный яркий день с яблонями в саду, с огородом, баней в конце огорода, улицей, ведущей к станции, звуком подходящей электрички, людьми, едущими в ней, которых он, казалось, сейчас видел. И весь этот городок, и другие города рядом, как будто увиденные им с высоты птичьего полета, и вся земля с ее полями, лугами и лесами, с большими и маленькими городами вдруг предстала для него в свете, в котором она купалась, под ярким солнцем, залитая им.

И вся эта картинка глобально-прекрасной планеты и этого одного маленького его, Павла, дня, была так величественна, так красива и светла. И он, маленький перед этой картиной, сидя на крыльце своей старой дачи, смотрел, наблюдал, не оценивая ее, принимая ее такой. И это было удивительное осознание целого, глобального бытия в его единстве, в единстве всех его составляющих, от жизни пчелы до мощных гор и равнин планеты, от дня жизни одного человека до жизни всей планеты. В этом единстве было принятие всего: того, что есть, того, что было, того, что дано будет ему и всей этой планете.

И мамины слова, прозвучавшие почти рядом: «Павлуша, сынок, иди завтракать, я уже блинов напекла…», – сказанные так неожиданно, вдруг изменили всю эту картину, как будто энергия их, смысл – любовь, прозвучавшая в них, – добавили в эту картину самое важное, самое главное, что было скрыто в ней, чем она по-настоящему была наполнена.

И эта любовь в маминых словах, как катализатор, подтолкнула какую-то реакцию, и – любовь, любовь, любовь начала проявляться в этой картине, и вся она стала одной Вселенской любовью, которая была во всем: в звуке пчелы, в дуновении ветра, в сочных красках цветов, в красоте полей и гор, в самом солнечном свете.

И осознание этой Вселенской любви, которой было проникнуто все на этой планете, масштабов ее – поразило его. И любовь эта вдруг обрушилась на него, заполнив всего его, смешав и вычистив все его старые мысли, чувства, ощущения. И он, на мгновение полностью потеряв себя, – обрел себя нового, чистого, светлого и почувствовал всего себя любовью, любовью, любовью. Почувствовал себя выражением этой Вселенской любви, лучом его солнца…

И переживание это было так сильно, так чисто и огромно, что он заплакал. Заплакал чисто и открыто, как плакал в детстве. И, как росой орошенный своими слезами, сидел, подставляя лицо свету этому солнечному, любви этой Вселенской, чувствуя, как высыхают эти чистые слезы…

И голос мамы, как будто пропитанный, наполненный любовью, опять позвал:

– Сынок, иди чай пить…

И он услышал мамины шаги, потом почувствовал ее руку у себя на голове.

– Ты чай будешь пить с вареньем? – произнесла она, глядя на него, на светлое лицо его, все с тем же взглядом, в котором была любовь.

И он зажмурился: так вдруг ярко ему стало от взгляда ее – и ответил:

– Да, мам, с вареньем…

– С клубничным или с малиновым? – продолжала она своим мягким голосом.

– С каким дашь, мам, – ответил он ей серьезно, – я любое приму с удовольствием…

И она все так же мягко, с любовью глядя на него, рукой по его плечу огладила и на кухню прошла.

А он опять, как будто его теплом огладили, как будто по нему светом прошли, ощущая полосу эту теплую, – рукой по ней провел. И хорошо ему было. Хорошо.

– Сынок, ты идешь?.. – опять позвала мама.

И он ответил:

– Иду, мам…

И добавил тихо:

– Я уже пришел…

И, просветленный, пошел к маме – пить чай…

 

28.09.2015

Из книги Маруси Светловой «Где взять силы, чтобы жить»

В реальности — мы безумно устаем от такой жизни и очень часто пребываем не в лучшем нашем состоянии. Мы становимся уставшими, замотанными, неуверенными, сомневающимися…И, конечно же, нужно было бы при первых же симптомах «не того» настроения, усталости, недовольства — помочь себе, вывести себя из него. Ведь наше плохое настроение, усталость, недовольство – это первые признаки того, что мы «разлажены», нересурсны, не готовы к жизни, неспособны поступать грамотно, осознанно, конструктивно. Но некогда нам заботиться о душевном состоянии, о наших жизненных силах, ресурсах.И наше неценное, «вторичное», «остаточное» отношение к самому себе приводит к тому, что мы продолжаем жить в этом состоянии, доводя себя до хронической усталости, обессиленности, депрессии — и в этом состоянии пытаемся жить. Но когда мы сами разлажены, когда в нашем состоянии неполадки – мы продолжаем жить в этом состоянии. Но что такое эти неполадки? Это значит — не по ладу, нет лада, нет гармонии, нет согласия. Нет душевного спокойствия. Нет жизненной энергии. И как важны нам все эти категории! Но –нам некогда остановиться, чтобы помочь себе самому, или сводить себя к психологу или на тренинг личностного роста. Нет времени на себя и свою жизнь. Но что тогда ее ценнее?!!И мы живем в таком состоянии дальше. И это всегда тяжелая жизнь. Ежедневная тяжелая жизнь. Жизнь, на которую не хватит сил. Потому что наша жизнь такая, какие есть мы. И невозможно создать легкую, простроенную, спокойную жизнь, будучи уставшим, суетливым, раздраженным человеком.